Право,  Теория,  Этика

Несостоятельность прав животных

Движение по защите животных стихийно разрастается за счет обращения к человеческим эмоциям и эмпатии. Аргументы зоозащитников сегодня можно услышать из уст самых разных людей, и все чаще заметны их инициативы в политической сфере, то есть зоозащитники не ограничиваются мирным действием, а прибегают к государственной системе массового насилия, используя конструкт «прав животных».

Сразу отмечу, что этатистский потенциал прав животных не является достаточным аргументом против них: мы можем представить гипотетическую ситуацию, в которой активизм государства в этой сфере сведен к минимуму и ограничен контролем за соблюдением норм, одинаковых для всех и сформулированных настолько четко, что произвол чиновников исключен. Фактическое использование прав животных для адресного отъема собственности и продвижения интересов лоббистов — аргумент против этатизма, а не против прав животных. Нацисты демонстрировали жестокость ритуального умерщвления животных евреями, чтобы снискать большую народную поддержку геноцида, но точно так же любые преступники в поисках оправдания апеллируют к общепризнанным моральным ценностям. Разумеется, это не причина отказываться от моральных ценностей, а повод более тщательно рассмотреть спорные действия на предмет их соответствия озвученным целям.

Классическая либертарианская аргументация против прав животных базируется на тезисе Ротбарда о том, что животные недеесопособны, а потому не могут участвовать в правовых отношениях. Животные действительно недееспособны, однако из факта отсутствия недееспособности не следует вывод об отсутствии правосубъектности. Право никогда не принимало противоположную позицию в отношении людей: преследование тех, кто умертвил другого человека, зависит от его воли относительно своей смерти (добровольная эвтаназия не воспринимается как преступление), имущество покойного так же наследуется в соответствии с его волей, а не становится ничейным. Это говорит о том, что человек правосубъектен даже тогда, когда никакой дееспособности нет и быть не может, не говоря уже о тех случаях, когда у него есть хоть какие-то шансы выйти из состояния недееспособности. В ином случае наследование и донорство не имели бы юридической силы, а недобровольное умерщвление не преследовалось бы, а расценивалось как очередное «преступление без жертвы». Однако даже те либертарианцы, которые склонны отождествлять дееспособность и правосубъектность, не требуют такого кардинального изменения всех существующих правопорядков.

Либертарианская норма об обращении с недееспособными людьми, не вступающая в противоречие с иными либертарианскими нормами, такова: оценка допустимости того или иного действия в отношении недееспособного должна проходить путем моделирования ситуации, в которой он мог бы выразить свою позицию, руководствуясь здравым смыслом и логикой. То есть при отсутствии волеизъявления, предшествующего потери дееспособности, должен применяться некий стандарт поведения, присущий большинству дееспособных людей.

Прежде всего, следует заметить, что обращение к среднестатистическому человеку, уместное для поиска стандарта взаимодействия с недееспособными людьми, едва ли применимо для животных ввиду очевидных биологических различий. Чем эволюционно отдаленнее некий вид находится от homo sapiens, тем более спорной будет оценка взаимодействия с ним. Невозможно достоверно утверждать, что именно является благом для рыб, червей, пауков или микроскопической фауны, а что нежелательно для них.

Зачастую зоозащитники исходят из тезиса, что невмешательство человека является наиболее желательным видом взаимодействия. Однако предпочтительность нахождения животного в дикой природе вовсе не очевидна: «свободное» животное больше подвержено страданиям от болезней и паразитов, чем содержащееся в неволе под медицинским контролем и получающее своевременное лечение. Продолжительность жизни большей части особей, содержащихся в зоопарках, дольше, чем у особей тех же видов в дикой природе, регулярно погибающих в результате нападений хищников и внутривидовой конкуренции. Несмотря на бессмысленный ярлык «эксплуатации», который зоозащитники неразборчиво навешивают на множество практик, изъятие особей таких видов из дикой природы в большей степени соответствует стандарту обращения с недееспособными, нежели решение не вмешиваться в естественную среду: продолжение жизни в отсутствии невыносимых страданий явно следует из данного стандарта.

Также из идеи наличия у животных прав с трудом можно вывести положения вегетарианства и веганства: запрет использования мяса и шкур может быть обоснован только презумпцией несогласия на посмертное донорство. Такая презумпция является спорной, поскольку трудно узнать отношение к посмертному донорству достаточного количества дееспособных существ, чтобы установить норму для недееспособных. Распространение стандарта обращения с недееспособными людьми на сельскохозяйственных животных сократит ассортимент и качество товаров животного происхождения, но не приведет к полному прекращению их производства и запрету потребления. Еще более сомнителен запрет изъятия продуктов, вырабатываемых животными (веганы называют такое изъятие «эксплуатацией» и постулируют ее как нечто предосудительное): чтобы запретить сбор меда и яиц, необходимо сначала признать права собственности на них за животными, которые их произвели. Едва ли это корректный подход, если учитывать, что взаимодействие животных со своими продуктами значительно отличается от человеческих отношений по поводу вещей в собственности. И совсем абсурдным выглядит требование отказа от молока: корова молочной породы будет обречена на страдания и болезни, если опекун перестанет доить ее. То есть стандарт обращения с недееспособными людьми, применяемый к молочным коровам, приводит к необходимости дойки, при этом из него нельзя логически вывести необходимость отказа от дальнейшего использования полученного молока.

Внутренняя противоречивость прав животных особенно ярко проявляется при взгляде на отношения хищников и их добычи. Если установить в отношении животных правовое регулирование, аналогичное существующему в отношении недееспособных людей, то игнорировать угрозу находящимся в дикой природе животным со стороны хищников будет непозволительно: стандарт обращения с недееспособными позволяет окружающим защищать их от опасности, исходящей от хищников (а государственным службам, занимающимся опекой, — предписывает делать это), и запрещает помещать их в ситуацию наличия такой опасности. Однако одновременно тот же самый стандарт обращения с недееспособными, распространенный на хищников, порождает неразрешимый конфликт: опекун хищника должен обеспечить ему мясо в рационе. К примеру, отказ от кормления домашней кошки мясом можно справедливо расценить как жестокое обращение с ней. Таким образом, правовое равенство хищных животных с остальными оказывается невозможным: озабоченный правами животных правопорядок вынужден либо обречь хищных животных на гибель в отсутствии необходимого для них питания, либо отказаться от признания прав за животными из других звеньев пищевой цепочки. Видовая дискриминация оказывается неизбежной.

А раз видовая дискриминация неизбежна, стоит ли отказываться от стройного и непротиворечивого правопорядка, ограничивающегося признанием прав за представителями вида homo sapiens, в пользу сомнительных экспериментов с внутренне конфликтным законодательством в условиях практически полного отсутствия информации о том, что именно представляет собой благополучие для животных?

Разумные животные

Легко оппонировать идеям о правах животных в условиях, когда люди как вид значительно превосходят все существующие виды животных интеллектуально, обладают исключительной способностью быть моральными агентами и выносить моральные суждения, но статус-кво вскоре может быть нарушен в ходе проведения научных экспериментов, в частности, создания химер человека и других животных. Ученые рассчитывают научиться выращивать донорские человеческие органы в организмах свиней в ходе таких экспериментов, однако не исключена возможность химеризации мозга животного. Действующие нормы национальных законодательств позволяют или даже предписывают умерщвлять таких химер в эмбриональном возрасте, — и это регулирование нарушает стандарт взаимодействия с недееспособными людьми: особь животного со способностями к когнитивному развитию хотя бы до того уровня, при котором человек признается обладающим минимальным объемом дееспособности, должна пользоваться аналогичным объемом прав. Ее умерщвление недопустимо, а люди, в результате действий которых она возникла, обязаны заботиться о ней и предпринимать достаточные усилия для приобретения ей этого объема дееспособности (обычные человеческие дети также нуждаются в социализации своими опекунами для приобретения дееспособности). Если же речь идет о возникновении целого вида животных, обладающего способностью к аналогичному когнитивному развитию, то защитой должна пользоваться каждая особь этого вида.

Leave a Reply